Зрители
зашептала горячо: «Гляди не пропусти, может, и
получится, найдешь ты свою половинку...»
Ну вот, и подарки все распакованы-рассмотрены, уж и водочка
«Столичная» — теплая, а «горячее» — холодное. Сколько времени — понять
невозможно. Все пересеченные за последние сутки часовые пояса, изрядно
переложенные разнообразнейшим алкоголем, перемешались в Сашиной голове. Рядом
сидел Мишка Шестаков с необычно тоскливыми глазами и объяснял что-то
невразумительное про свою жизнь. Вот он замолчал, прислушиваясь к звяканью
посуды и хлопотливым женским голосам на кухне. Это, наверное, и дало толчок его
мыслям. Он вдруг качнулся в Сашину сторону и заговорил ясно и горячо:
— Ни черта я в них не понимаю. Ни черта. А главное — не верю.
Понимаешь, какая хреновина? Забулдону какому-нибудь, бомжу вшивому скорей
поверю, а не им! — Голос его внезапно охрип. — Знаешь, какая она была? Сидит у
окна, курит... в маечке такой, черной... у нее майка была любимая, шелковая...
— Мишка пошевелил в воздухе пальцами, словно вспоминая ткань на ощупь. — А
плечо — загорелое... веришь, у меня от одного этого плеча — мурашки по всему
телу гуляли. Смотрю на нее — аж ком в горле... а она тут повернется, как скажет
какую-нибудь гадость... И так ведь, стерва, умела поддеть... Я однажды чашку от
злости разбил. Вот так, как сидел, пил чай, так с кипятком об стену и
шваркнул... Или в субботу... Час перед зеркалом сидит, лицо себе блядское
рисует... Потом сумочкой — дынц! По-целуйчик — чмок! Дверью — шмяк! Духами
потом час в квартире пахнет. И знаю ведь, знаю, что не к мужику, к подруге
поехала, сучке этой крашеной. Поверишь? — по полу катался, кулаки до крови
кусал... А потом брал бутылку водки и ехал на «Москву» к шлюхам знакомым...
Шестаков достал сигарету. Саша автоматически зажег ему спичку, даже
не вспомнив, что мать категорически запрещает курить в комнате. Он уже
догадался, что Мишка говорит о своей бывшей жене. Этот горький и честный
монолог попал в самую больную точку Сашиной души. Прав Мишка. «Не верю» и «не
понимаю». Но, с другой стороны, на четвертом десятке хочется, — ведь хочется,
да? — чтобы теплая ласковая рука вот так же поправляла тебе воротник, и чтоб
рубашки в шкафу висели выглаженные женской рукой, и завязать наконец с
пластилиновыми пельменями...
— Мальчики, вы чай... — весело чирикнула в дверях Ирка, но,
наткнувшись на свинцовый взгляд Шестакова, поперхнулась вопросом и вышла.
— Ни хрена ты не понимаешь, морячок, — тяжелея словами, продолжал
Миша. — Когда она от меня к Дрягину ушла, я ж тогда «Макарова» взял... убивать
ее поехал...
— Да ну? — обалдело выдохнул Саша. — А он?
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53