Зрители
предлоги и местоимения. Но Шестаков у нас
тоже, слава Богу, — не выпускница Бестужевских курсов. Он слушал обиженного
верзилу, смотрел на Татьяну и понимал, что влип, как дурак в повидло. Еще лучше
он понимал, что в такой ситуации нельзя суетиться. Чем глупее недоразумение,
тем тяжелее из него выкручиваться. К тому же — оправдывается виноватый.
Азбучная истина.
Мишина судьба топталась на распутье. Или — висела на волоске. Чего
хочешь — выбирай. Если Татьяна верит ему, значит, все в порядке, он моментально
объяснится. Если нет — один разрешающий жест, и эти трое продолжат свой
воспитательный процесс.
Да уж... Конечно, не в одном десятке драк успел поучаствовать за
свою жизнь Миша Шестаков. И не раз эта самая бестолковая его жизнь висела на
том самом пресловутом волоске. Но, пожалуй, никогда еще ему не было так стыдно.
Стоять с разбитым носом, словно нашкодивший пацан, перед строгой
воспитательницей, которая слушает какого-то вонючего ябеду... За эти несколько
позорных минут Шестаков успел послать самые страшные проклятья всем выборгским,
а также любым прочим крысоловам и помянуть самыми недобрыми словами тех
любопытных варвар, которым уж не один век прищемляют носы, а им все неймется...
Носатая тем временем свои выводы, похоже, сделала. Совершенно
королевским мановением руки она отпустила воспитателей-костоломов и спокойно
предложила Шестакову:
— Поехали в «контору». Тебе умыться надо.
Безколенный верзила уходил, прихрамывая, и все время оглядывался.
— Иди, иди, — прикрикнула на него Носатая, — и в следующий раз
советуйся с начальством!
— Инициативные ребята, — пробурчал себе под нос Шестаков,
разыскивая в траве папку с документами.
Мухина в «конторе» не было, да оно и к лучшему. Миша сноровисто
замочил куртку в холодной воде, покопавшись в хозяйской аптечке, нашел даже
перекись и занялся своим лицом. Жаль, жаль, но нос скорей всего сломан. Ухо
пылало. Разбитые губы придавали лицу детски-обиженное выражение.
Петухова спокойно наблюдала за медицинскими упражнениями Миши,
курила, но помощи не предлагала. Железная женщина — ни грамма милосердия.
— Хоро-ош, — протянула она, когда Шестаков наконец появился на
кухне. Не ясно только — к чему относилась одобрительная интонация. К творчеству
костоломов или результату Мишиного умывания.
Петухова курила, грациозно разместившись на краешке кухонного
стола. Прищурив глаз от дыма, она спросила:
— Ну?
Шестаков хотел было иронично приподнять бровь, но скривился от боли
и решил, что с мимикой пока можно и повременить.
— Рэмбо, я умираю
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53