Зрители
ень редко!) Саше хотелось... ну,
например, чтобы она сморозила какую-нибудь ужасную глупость... Машенька
морозила несусветные глупости. Но как раз те, милые и безобидные, за которыми
следует слюняво-ласковое: «... эх ты, дурочка, смотри, сейчас объясню...»...
Или надела бы какую-нибудь немыслимую оранжевую кофту с белыми пуговицами...
Машенька надевала оранжевую кофту с белыми пуговицами. И казалась в ней еще
симпатичней и милее. Это был несокрушимый образ.
Однажды ночью, лежа почему-то без сна, Саша вгляделся в Машино
безмятежное лицо. Странно, подумал он, я могу сейчас по пальцам пересчитать все
выражения, которые на нем бывают. И вдруг вспомнил Свету. Такой, какая она шла
по желтым листьям прошлой осенью. И сразу же понял массу вещей. Во-первых, то,
что Маша и Света — полные противоположности в том, что касается СТИЛЯ. У Маши,
как ни грустно это было признавать, стиль отсутствовал полностью. И в этом был
ее удивительный феномен и секрет ее несокрушимой «милости». А Света... Саша тут
же и, во-вторых, понял, что женщин сравнивать — последнее дело, строго-настрого
запретил себе даже думать о Свете, повернулся на бок и уснул.
Глава седьмая
СССР
Савелий Сергеевич Струмов-Рылеев никогда не читал газет. То есть в
старые, додемократические, так сказать, времена, следовал совету профессора
Преображенского «Вот никаких и не читайте!». Позже, когда кроме газет с
орденами около названия появились и многие другие — без орденов, он с горечью
убедился, что все то, о чем НЕ писали в свое время «Известия», «Труд» или
«Красная звезда», и правда читать не стоит. Вот уж, что называется: «Сынок, а
что сказал папа, когда упал с лестницы?» — «Должен ли я повторять неприличные
слова?» — «Конечно нет!» — «Тогда ничего». В газетах СССР раздражало все: и то,
что пачкают руки черной краской, и суета вокруг подписки (в старые, разумеется,
времена), а потом — не меньшая суета вокруг сбора макулатуры. Жуткие цены (это
уже в новые времена). Но наибольшее негодование все-таки вызывали аккуратно
нарезанные ножницами прямоугольники печатного слова, уложенные в специальную
матерчатую сумочку в их коммунальной уборной. Когда-то, еще во времена дефицита
туалетной бумаги, обеспечивать сумочку газетами вменялось в обязанности всем
жильцам коммуналки. Теперь же нарезанное «Завтра» появлялось в туалете
благодаря энтузиасту Левочкину.
— Эх, какой же ты Левочкин? — каждый раз спрашивал учитель
Клапиньш, выходя из туалета. — Давай мы тебя в Правочкина переименуем?
Левочкин не обижался, но и «Завтра» читать не переставал.
Вся эта длиннейшая преамбула и должна объяснить ту
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53