Дети солнца
шел в вышине, затмив нарождающийся день. И на самом конце этой шеи не было ничего напоминающего голову. Даже у плоскомордой змеи есть лоб – вместилище разума. Гадюке можно сказать человеческое слово, и она услышит и поймет. Шея Кюлькаса кончалась вдруг, словно опиленное бревно, в торце которого зияет вечно разинутая пасть. Она раскачивалась, опускаясь туда, где сложив руки на животе, праздно сидела Уника.
Уника пела погребальную песню себе самой. То был свадебный напев, который ей никогда не споют. Песня о радости, которая ей не досталась.
Уже над самой головой пронесся хищный смерч, ударил в лицо воздухом, взвихрил волосы. Уника не смотрела. Когда ее убьют, она это и так узнает.
Уника пела погребальную песню о счастье жить на родном берегу среди родных людей, о великом чуде – знать, что ты не одинок, что предки берегут тебя из давнего прошлого, а в грядущем ждут потомки. Уника пела колыбельную нерожденному сыну.
Очень тихо стало в мире. Так тихо, как не бывает даже зимней ночью.
Уника открыла глаза. Почему?то она была еще жива, а великан, раскорячившись, стоял на прежнем месте, но его страшный хобот безвольно свисал вниз, громоздясь на камнях в каком?то десятке шагов от Уники.
Кюлькас спал.
Уника медленно встала, заученно шагнула вперед. Рука сама нашарила на груди воткнутую в рубаху проколку, подарок мастера Стакна – единственное, что не было потеряно в пути. Плавным движением, напомнившим старую Йогу, Уника вжала острие в левое предплечье, чтобы проколка напиталась родной кровью, обретя совершенное могущество.
Совсем рядом колыхалась шея страшилища – тугие вены, артерии, пульсирующие под слоем чешуи. Кремень и дерево, огонь и рог не смогли бы оставить и царапины на шкуре ожившей стихии, но тонкая игла, сработанная Стакном из того же нефрита, что и потерянный клинок, справилась с преградой. Сколок священного камня, вобравший силу ушедших поколений, вонзился в чужеродную плоть, безошибочно отыскав под пластами брони яремную вену.
Черная душная кровь хлынула потоком.
Кюлькас остался недвижен. Древние существа, зародившиеся прежде земли и неба, не знают чувств. Страх и боль неведомы им так же, как неведома жалость. Стихия не ощущает ударов.
Кровь хлестала все более широкой струей. Смоляные ручьи стекали вниз, сливаясь и разбредаясь меж валунов. Сама земля испугалась нестерпимой жертвы и не впитывала жирную кровь. Скоро Кюлькас стоял посреди кровяного озера. Лишь теперь он, кажется, почувствовал что?то. Гигантские руки вяло шевельнулись, сжались кулаки, способные расколоть гору, дрогнул вспоротый иглой хобот.
Уника поспешно отступала, пятилась, не отводя взгляда от вершащегося дела своих рук. Кюлькас резко вздернул хобот словно собравшийся трубить мамонт. В небо ударил смоляной фонтан, черная кровь оросила бирюзовую броню. Должно быть, Кюлькас собирался шагнуть, но вместо того качнулся и, так и не издав ни единого звука, повалился набок. Тяжелый удар сотряс землю, вдалеке качнулись засохши
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52