Дети солнца
вой покивал, и о неведомых чужинцах все, что можно выведал. Кто знает, может чародей среди этих чужаков затесался? Трясет гривой на шее, поминает Йогину науку. И еще попомнить надо, что он глаза отводить мастак, настоящим человеком прикидываться.
Таши переменил позу и приготовился слушать дальше.
Однако, беседе было не суждено длиться. Из смородинных зарослей вышел сын старой Йоги.
Мангас шел своей всегдашней танцующей походочкой, чуть ли не извиваясь по?змеиному, руки у него были пусты, и за спиной ничего не было, как бы не через чащу он шел, где безоружный мигом потеряет свою никчемную жизнь, а просто вышел прогуляться в местах знакомых и вполне безопасных.
Так, впрочем, и было. Мангас гулял, бездельно шлялся по чащобам, где никто не мог противостоять ему. Хотя, ублюдок и не искал подвигов, достойных его могучести. Он развлекался. Большая болотная лягуха, очумелая от страха и боли, скакала перед ним, напрасно ища спасения. Время от времени она пыталась замереть, стать невидимой, скрыться среди травы, получить хотя бы секундную передышку, но с ногтя преследователя с сухим треском слетала голубая искра, вонзалась в истерзанное лягушачье тельце, и квакушка против воли совершала новый громадный прыжок.
Таши подавил презрительную гримасу, с трудом сохранив на лице безразличное выражение. И это тот, кого он подозревал в умышлениях против всего мира! Прав Ромар – не может мангас быть неведомым чародеем. Это опасная, злобная и глупая пустышка, горе и вечная вина рехнувшейся от одиночества Йоги.
Скорее по привычке и для очистки совести Таши нащупал висящую за спиной шапку и надвинул ее на лоб. Меховой колпак сдавил голову пылающим обручем. Пушистый хвостик заточенной спичкой вонзился в переносицу. В глазах мигнуло, и за это мгновение мир успел перемениться. Все, что прежде было главным, прочным и незыблемым, даже земля под ногами, истаяло, как тает в предутренний час лунный свет. Призрачные деревья окружали его, призрачные кусты и трава, призрачный мир. Зато небо надвинулось к самой земле, набрякло густой венозной кровью, опасно отяжелело, прогнулось, вытянувшись гигантским сосцом, набухшим словно вымя объягнившейся овцы.
Это чудовищное питалище касалось темени бредущего мангаса. Оно судорожно сокращалось, проталкивая вниз переполнявшую его густоту, и после каждой перистальтической судороги с ногтя мангаса слетала голубая искорка, терзающая ничтожную лягушачью плоть. А по вздувшимся небесам волной проходила новая судорога, и казалось, сейчас небо не выдержит, прорвется на бледную землю, изничтожив разом все, до чего сможет достать, сожжет, испарит, и отныне в этих местах от горизонта до горизонта раскинется глубокая яма, полная горькой безжизненной воды, и далекий берег станет будто снегом покрываться соляной коркой, а кругом на сотни дней пути не останется никого живого, один Кюлькас уляжется на дно мертвого моря и когда?нибудь, может быть, уснет, дозволив немногим выжившим в далеких краях копошиться на разоренной зем
2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41
42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52